Вы уехали из России совсем ребенком и потом проделали совершенно невероятный путь из светской школы в Иерусалиме до чуть ли не самого на тот момент молодого раввина КЕРООР. Расскажите эту фантастическую историю.

Моя семья – репатрианты первой волны. Мы уехали в 1991 году.  И несмотря на то, что мои родители были совершенно нерелигиозные люди, за исключение бабушки, которая помнила какие-то традиции, у меня с самого детства было стремление найти какую-то абсолютную правду. Тогда я интересовался многими учениями и течениями. Например, на каком-то этапе меня очень увлек коммунизм. Мне тогда было лет одиннадцать. Мы жили в Израиле. Я пошел в библиотеку, нашел на иврите единственный экземпляр Капитала, отксерокопировал его и сел изучать. Мне показалось, что это прекрасная идея, когда каждый делает, что может и получает то, что ему необходимо. Но я довольно быстро понял, что коммунизм вещь неработающая, потому что глобально общество не может целиком состоять из ответственных и порядочных людей, которые будут следовать предписанным правилам. Потом я читал и христианские труды, и мусульманские, интересовался неоязычеством, и в результате поиски абсолютной правды привели меня к иудаизму. И тогда меня поразило, что на уровне каждого поступка и каждого конкретного решения иудаизм дает черно-белый ответ. То есть в каждой ситуации есть абсолютная правда, по которой нужно поступить. То есть регламентированы все сферы и все шаги жизни.  У многих людей, которые только знакомятся с иудаизмом, это вызывает удивление и даже отторжение. Сейчас такое серьезное отношение к нюансам иногда пугает, но с другой стороны - именно эти нюансы дают полную картину жизни и учат нас как по ней двигаться и развиваться.

И сколько вам было лет, когда вы пришли к иудаизму? Сколько лет занял путь?

Мне было 13 лет.  Для того, чтобы я сделал свой выбор и начал соблюдать понадобилось два года.

Это получился такой очень серьезный и взрослый выбор в очень юном возрасте. Но стать религиозным человеком это только первый шаг, а как вы решили сделать это своей работой?

Я перфекционист, если я чем-то занимаюсь и вижу, что это правильный для меня путь, то я стараюсь сделать все максимально правильно. Поэтому решение пришло практически сразу не просто соблюдать для себя, но и расширить это на других. Мои родители были очень против религии.  Сначала я, понимая, что еще не окреп и под прессингом могу отойти от выбранного пути, все соблюдал втихаря. Вопрос кашрута, например, я решал следующим образом. У меня в детстве был ротвейлер, и все что было явно не кошерным я тихо сбрасывал собачке, потом научил ее подпрыгивать включать-выключать свет, чтобы родители не заметили, что я не делаю этого сам. Втихаря ходил в синагогу и также учился. Все это продолжалось до того момента пока я не понял, что достаточно окреп в своем решении. Новость о моей религиозности вызвала резко негативную реакцию, и я сбежал из дома. Это был первый раз, и меня не было несколько дней. Потом был еще один побег, уже где-то недели на две. Мне было 15 лет. В результате мы привлекли внимание социальных служб и было принято решение, что я имею право продолжить религиозное образование. Я же был несовершеннолетний, но мне было позволено решать самому. И я ушел из гимназии Бойера – это довольно престижная школа в Иерусалиме – и перешел учиться в Иешиву. Причем это была обычная иешива, а не для начинающих. Потом родители предложили мне на лето поехать в Россию, навестить могилы предков, погулять, посмотреть и я легко согласился. А когда мы прилетели, они объявили мне, что мы остаемся. Это была их последняя попытка прекратить мое религиозное образование. Я же был несовершеннолетний и у меня было российское гражданство. То есть уехать сам я не мог. Родители считали, что в Израиле я просто попал под дурное влияние и российская обстановка вернет меня в светский мир. И тут мне пришлось с помощью моих израильских друзей, по поддельным документам убежать из дома третий раз.  И с тех пор я живу самостоятельно. С 2002 года, то есть с пятнадцати с половиной лет. Мне было, конечно, не удобно перед родителями, но я понимал, что для себя поступаю правильно. Через  мы год помирились и сейчас у нас совершенно замечательные отношения.

Вы уехали в Израиль и доучились, но потом вернулись в Россию. Почему? Вы почувствовали, что нужны здесь?

Я доучился в хасидской Иешиве «Кохав ми-Яков – Тшебин». Я очень хотел там учится и поступил, хотя туда очень редко принимают кого-то из нерелигиозных семей. За всю историю нас таких было четыре или пять человек. Там еще уроки ведут на идиш, которого я тогда не знал, кроме пары слов от бабушки. Поэтому мне пришлось прикинутся на экзамене, что я знаю язык, хотя помнил буквально пару фраз. Но там был еще и арамейский, поэтому мне хватило для поступления нескольких связующих слов в предложении. Потом я на какое-то время отказался даже от иврита, чтобы выучить идиш, и через несколько месяцев уже вполне мог им пользоваться. Я проучился там до 18 лет, то есть до свадьбы, после нее вернулся в Арад и там меня попросили провести мои первые занятия по Талмуду.  Эти уроки со временем объединили вокруг меня людей и создалась небольшая община. Но мне всегда казалось, что по-настоящему я смогу реализоваться именно в России. И однажды мой учитель предложил мне поехать в Воронеж, где к тому моменту никак не могли выбрать человека и познакомится с общиной. Я поехал и вот с февраля 2010 года, у меня на прошлой неделе была годовщина – 8 лет в Воронеже, - я тут.

Давайте поговорим про вашу общину. Вы приехали в Воронеж в 2010 году. Сколько тогда вас встретили человек, как вообще выглядела тогда община КЕРООР?

На этот вопрос всегда сложно ответить. Если считать номинально, то количество зарегистрированных участников до того, как я приехал было даже большим, и мы его сознательно уменьшили по управленческим соображениям.

Почему?

Потому что для принятия решения нужен кворум. Чтобы принять изменения в устав или проголосовать нужно собрать утвержденное количество человек и чем больше людей, тем тяжелее их собрать. Всегда кто-то болеет, кто-то не может и тд. И мы уменьшили официальное количество членов в два раза. А если говорить не о букве закона, а о духовной жизни, то тут ,конечно, все выглядит иначе. Тех, кто участвует в повседневной жизни синагоги – около 30 человек.  По субботам приходят десятки людей, причем не всегда одни и те же. А тех, кто появляется раз в год –  больше тысячи. При этом мы поддерживаем связь не только в религиозной, но и в семейной общине. У нас есть детский центр, где дети могут заниматься весь день и им предоставляют кошерное питание, есть воскресная школа для тех, кто постарше, есть молодежное движение для старших школьников, есть Хесед. И в этой жизни участвую уже несколько тысяч человек. То есть мы стараемся помочь воронежским евреям вернутся к традициям разными способами.

Вы очень рано решили стать раввином, сами создали общину в Араде и приняли предложение стать главным раввином еврейской Воронежской общины КЕРООР. От личности раввина очень многое зависит в устройстве общины, как вы для себя сформулировали свои задачи? Каким должен быть раввин, что община чувствовала себя хорошо?

Вы знаете, а я до сих пор не до конца сформулировал это даже для себя. В потоке повседневных и рутинных действий тяжело сформировать единый принцип. Для меня лет 12-13 назад это была израильская модель – это важный человек, который сидит у восточной стены синагоги, разговаривает с посетителями, отвечает на вопросы. В России это совсем не так. Тут на раввине лижет ответственность буквально за все, что происходит. То есть буквально – не только за действие, но и за бездействие, то есть за упущенные возможности, которые он имел и не реализовал в рамках своей общины. Раввин в России – это инициатор, друг, пример для других людей. Если в 19 веке и ранее религия строилась на философии или на традиции предков, то сегодня мы видим поколение, которое можно назвать: «поколение личного примера».  Если раввин создает ощущение комфорта, спокойствия и умиротворения, то тебе хочется за ним следовать.

Это получается жизнь под микроскопом? То есть все время надо помнить, что на тебя смотрят, оценивают и ты отвечаешь не только за себя, но и за всех членов общины?

По большому счету – да. Впрочем, любая публичная фигура живет под микроскопом, не только в религии. Другое дело, что ожидание от людей разное. Мы живем в России, где есть своя ментальность, обусловленная тем, что основная культура православная. И община часто ждет от раввина того же, что могла бы ждать от батюшки или митрополита. И если ты, по их мнению, не соответствуешь этим ожиданиям, то ты можешь, например, оскорбить имя Всевышнего. То есть тебя не поймут, твое поведение воспримут негативно, а потом свое восприятие перенесут на Иудаизм в целом.

А как в Воронеже, где основная конфессия как раз православие, относятся к такой довольно большой общине?

У нас же нет миссионерских целей, поэтому у нас со всеми прекрасные отношения. Я довольно часто наблюдаю конфликты представителей различных протестантских течений с православной церковью, потому что у них одна аудитория. А мы не агитируем новых сторонников вне еврейского сообщества города. У нас даже гиюр - вещь совершенно факультативная. Он и не приветствуется особенно. А что касается взаимодействия с другими конфессиями – то тут все в порядке. Отношения очень доброжелательные.

Вы прошли довольно большой путь, вы уже 8 лет занимаете еврейской общиной КЕРООР в Воронеже, у вас наверняка были подъемы и неудачи, а есть ли у вас цель, после достижения которой вы сможете сказать, ну все, теперь я могу сесть у восточной стены синагоги и просто беседовать с людьми?

Конечно есть. Смотрите, в бизнесе хорошим считается руководитель, в отсутствии которого все продолжает работать без изменений. Проводя аналогию можно сказать, что не смотря на достаточное количество евреев в России, еврейская жизнь находится в состоянии реанимации. Вот как больной, которого если не «качать», то его сердце остановится, так и наша жизнь. Все время нужна подкачка и в финансовом смысле из-за границы, и в кадровом. И надо потратить много усилий, чтобы что-то организовать, провести праздник, например.  Ничего не происходит естественным путем. И я очень хочу увидеть время, когда естественно и нормально будет сделать обрезание своему ребенку, есть кошерную еду, заключать браки под хупой. Чтобы вот этот минимальный набор необходимых для жизни еврейской общины вещей был доступен и востребован. И, конечно, я хочу, чтобы община встала на ноги и не нуждалась во внешних дотациях. Вот это для меня критерий успеха.

Это прекрасная мечта, но сейчас без поддержки выжить довольно сложно. Именно для  помощи и координации существует созданный КЕРООР наш проект. Что вы ждете от него?

Наша община традиционно состоит в КЕРООР, с самого начала возрождения еврейства в России, то есть после падения коммунизма. И КЕРООР дает неоценимую поддержку и помощь в материальном плане, там, где в одиночку ничего нельзя сделать.  На нем вообще лежит большая задача поддержать общин как раз до момента исполнения моей мечты, когда они встанут на ноги. КЕРООР – это ведь еще и кадровая политика. Они дают нам возможность приглашать к себе образованных раввинов, учителей и даже артистов. В общем мы очень нуждаемся в поддержке КЕРООР до того момента пока не случится нашего совершеннолетия.