Я часто слышу от представителей старшего поколения, что они довольно поздно узнали о своем происхождении и потом, чуть ли не клещами, вытягивали из родных подробности. У вас было так же?

Я родился на Украине и рано столкнулся с антисемитизмом, а значит и с самоидентификацией у меня было все хорошо. Это были советские времена, когда религиозная составляющая жизни была практически уничтожена, но нелюбовь к евреям осталась. Традиции Богдана Хмельницкого никуда не делись. Так что я рано понял, кто я такой. Даже синагога, которая сохранилась в Хмельницком выглядела следующим образом: внутри все разрушено, а стены стояли. Ее пытались взорвать, но не смогли, вот такая мистика. И в центре города стояло разрушенное здание. А с другой стороны, и ассимиляция там тоже не была такой сильной. Меня окружали родственники, которые говорили на идиш.

Для территории, где была война это невероятно везение, когда рядом есть кто-то, кто говорит на идиш. То есть большая часть семьи выжила?

К сожалению, нет. Немцы наступали так быстро, что приходил вызов из военкомата, а когда призывники приходили, там уже никого не было. Все бежали. Семья моей мамы жила тогда не в Хмельницком, а в совсем маленьком еврейском местечке. Это была большая семья - у нее было семь братьев и эвакуироваться всем было просто невозможно. До поезда надо было еще добраться и сесть в него. Сделать это быстро такому количеству людей - за гранью реальности.  Мой дядя, как мама рассказывала, был довольно состоятельным человеком и смог купить телегу. И он пришел к маминому папе и сказал: «У меня тут только одно место, выбирайте, кого вы мне отдадите?». И выбор пал на мою маму. Они уехали, а все кто остались там … все погибли. И нам потом рассказали, что расстреливали их местные украинцы.

Да, счастливой истории не получилось, а я очень рассчитывала хотя бы на одну.

Моя мама выжила и в моем доме говорили на идиш, но никаких традиций не соблюдали и ничего не рассказывали.  И я удовлетворял свое любопытство во время уроков «Научного атеизма». Был раньше такой предмет и он был моим самым любимым, потому что это была единственная возможность что-то узнать о религии. Ну а потом, когда я уже работал, еще там в Хмельницком, я познакомился с одной парой, которая хоть что-то могла мне рассказать об иудаизме. Они изучали иврит, стремились что-то соблюдать и читали самиздат. Если вы помните, в советские времена в интеллигентской среде распространялись запрещенные книги, весь тираж которых тайно печатали на обычной машинке. Были такие люди, которые собирали эти книги и тайно развозили по разным городам СССР. Со временем я тоже начал заниматься этим. Я возил еврейскую литературу в разные места.

То есть эта семья занималась распространением еврейской религиозной литературы и привлекла к это вас?

Да, мы очень сблизились и я бывал у них по субботам. И один, и с друзьями. Меня даже несколько раз вызывали на допрос в местный отдел КГБ по этому поводу.

И о чем разговаривали с вами?

Спрашивали, что мы там делаем. Говорили, что могут квалифицировать это как несанкционированное религиозное собрание. Хотя у нас тогда не хватало образования для настоящего религиозного собрание, это было больше похоже на попытку соблюдения традиций. Однажды я с этой семьей съездил в Одессу, где было довольно сильное движение «отказников» (евреев, которым советские власти запретили выезд в Израиль – ред.). Это движение было очень тесно связанно с иудаизмом, и я много узнал именно от них. Тут надо понимать, что в Советском Союзе я живого раввина не видел никогда. Да приезжали люди из Америки, из Канады, из Англии, но образование получить было негде. И это было очень опасное занятие. Людей, особенно на Украине, могли посадить и сажали в тюрьму просто за изучение иврита. Один раз мы с другом чуть не угодили за решетку. Мы прилетели в Баку, привезли литературу для местных евреев. То что привезли – отдали, и взяли что-то для нас новое, повезли к себе в город. И вот уже в аэропорте, на вылете во время досмотра ручной клади, у нас нашли эту литературу. Вызвали компетентных товарищей, из-за нас на три часа задержали вылет, думали что с нами делать. Как нам потом объяснили, если бы это было на территории современной России или Украины – мы бы сели, но поскольку это был Баку, где настроения были мягче, а антисемитизма вообще не было, то у нас просто отняли книги и отпустили. К нам даже милиционер подошел и сказал: «Ну что же вы, не могли положить все это в багаж?» Имелось ввиду, что в багаже наш опасный груз скорее всего бы не заметили. Вы знаете, многие из нас, да и я тоже, вспоминаем эти времена, как лучшие в жизни. Мы узнавали много нового. И чем больше нас преследовали, тем выше был духовный подъем. Это была настоящая эйфория.

В какой-то моменты вы все-таки смогли выехать в Израиль. И это случилось не в начале 90х, когда поехали уже все, а несколько раньше, в 1987 году.  Тогда это было еще очень не просто.

Да, меня, конечно, назвали «врагом народа», и вся процедура была довольно унизительной, но отказником я не был. Дело в том, что мой папа смог уехать в 1978 году. Тогда перед Олимпиадой целых полтора года достаточно легко выпускали евреев. А я уже улетел по линии воссоединения семьи. Мама осталась в Украине и сначала не хотела меня отпускать, но при этом она боялась, что меня посадят за сионистскую деятельность. В результате, она решила, что так будет лучше. И началась моя израильская жизнь. Сначала я ведь был музыкантом. Я закончил и музыкальную школу, и училище, и успел поучиться в консерватории во Львове. Когда я приехал в Израиль, я сначала пошел в ешиву на пару лет. А потом приехала мама, надо было обеспечивать дом. Я прошел конкурс и поступил на работу скрипачом в Иерусалимский симфонический оркестр. Я был совершенно счастлив и, может быть, играл бы там до сих пор, но я уже был соблюдающим человеком, и тут возникли проблемы. В самом Израиле мы в субботу, конечно, не работали, но когда оркестр уезжал на гастроли, то соблюдать традиции было сложнее. Там свой график репетиций, и никто не был готов учитывать мой религиозный распорядок жизни.  Я отказывался от поездок и мне прозрачно намекнули: или вы работаете как все, или мы попрощаемся. Строго говоря, в субботу мы и на гастролях не работали, а в праздники могли и позвать. Я подумал некоторое время и ушел.

И пошли учится на раввина?

Да, пошел в ешиву уже на полный день, начал учится серьезно, увлекся, женился и мы решили поехать в Тбилиси. Это была первая наша работа.  Там мы прожили года два. Я ведь женился на израильтянке, она тогда и по-русски не говорила. Это сейчас она кое в чем она язык знает даже лучше чем я, во всяком случае сленг она точно лучше знает, ее ученики просветили. Но первое время ей было, конечно, тяжело. Начались проблемы со здоровьем, и мы вернулись. Потом нас пригласили в Санкт-Петербург, где мы отработали 5 лет, затем мы какое-то время пробыли в Кишиневе, и после этого нас пригласили в Пермь, где мы уже живем 12 лет.

Вы приехали в Пермь уже очень взрослым и опытным человеком, и понимали, что советская власть оставила очень тяжелое наследство и российские общины только возрождаются. Какой вы видели свои работу, какую первую цель вы себе поставили?

Перед тем как приехать в Пермь, я немного поработал в Екатеринбурге. Меня попросил друг дать местной молодежи несколько уроков. Мы с женой приехали туда и поняли - менталитет жителей Урала нам очень близок. С ними было очень приятно работать. Мы встретили доброжелательных и открытых людей. Ни следа антисемитизма.  И когда КЕРООР предложим нам поехать в одну из российских общин, а выбор был довольно большим, предлагали даже Москву, то мы посмотрели в сторону Урале, где было только одно предложение – Пермь. Всего в городе порядка 5 тысяч евреев, в синагогу на праздники приходит около 300, активных членов общины конечно меньше. Но вообще, сама община в Перми довольно старая. Если судить по еврейскому кладбищу, то она уже существовала в конце 18 века. В советское время сюда приехали евреи из Украины, европейской России, потому что в больших городах поступить в институт евреям было довольно трудно, а в таких как Пермь принимали всех, кто успешно сдавал экзамены.  Вот эти люди, переехавшие еще во времена СССР приходят в синагогу на праздники, а каждый или почти каждый день – всего человек двадцать. Проблема любой российской общины сегодня – это отсутствие хорошего еврейского образования. Если еврейский ребенок ходит в обычную школу, то он не осознает, кто он. Мы со своей стороны пытаемся сделать, все что можем, чтобы дети узнавали о Торе и традиции как можно больше.

Я знаю, что у вас есть и воскресная школа, и детский сад. Это же влияет на ситуацию?

Ну во-первых у нас слава Б-гу есть синагога. Ее отвоевали у государства еще в начале 90х. Это старая синагога, которая была построена в 1913 году. Пять лет назад мы отметили ее столетие. При синагоге есть миква, кошерная столовая, воскресная школа, курсы иврита, которые могут посещать все желающие, и евреи, и не евреи. И вот, кстати, курсы иврита пользуются большой популярностью не только у евреев, но и вообще у жителей города. К нам приходят люди, у которых вообще нет никаких корней и вечерами учат язык. Я спрашивал, зачем им это. Ответ очень простой: нам интересно. И у нас есть мини-ешива, где я учу всех желающих.

А если у вас так активно учат иврит люди без еврейских корней, сразу хочется спросить, проводите ли вы гиюры и сколько их у вас?

Интерес и стремление к гиюру в Перми просто огромные. Приходиться многих отсеивать по многим причинам, но все равно у нас есть группа, которая буквально упросила меня начать с ними серьёзно заниматься. Сейчас они проходят подготовку к гиюру.  И у нас есть шесть человек, которые уже прошли гиюр в Москве. Сегодня они члены нашей общины.

А у вас есть объяснение откуда такое стремление пройти эту очень сложную процедуру?

Мне кажется, что большую роль тут сыграл интернет, где сегодня можно спокойной и свободно получить довольно много информации об иудаизме.

А как вы общаетесь с представителями других конфессий города?

У нас есть совершенно уникальный межконфессиональный комитет. Ему уже больше 10 лет. Он собирается раз в месяц. Мы встречаемся и обсуждаем разные вопросы. То есть это действующая организация, которая объединяет очень разных людей. Нам удается очень успешно контактировать и решать разные проблемы. Например, мы вырабатывали общую позицию по вопросу приватизации земли под зданиями религиозных организаций. То есть по закону мы все имеем право перевести ее в собственность, но еврейской общине это удалось сделать совсем недавно. Благодаря этому комитету я ближе познакомился с жизнью мусульман и с удивлением узнал, что мусульмане – это не только террористы и бандиты, как я считал, пока жил в Израиле. У нас прекрасные отношения со старообрядцами. Они очень сплочённые и у них сильная община. Я не слышал, чтобы в других местах подобное сотрудничество было бы таким успешным.

Какой вы видите пермскую общину, как вы представляете себе тот момент, когда вы поймете: все получилось, это история будет прекрасно развиваться самостоятельно?

Каждая община – это еврейский народ в миниатюре. В сохранении святости этой общины я и вижу свою основную миссию. В каждой общине есть своя изюминка. И я стараюсь очень ее беречь. Основной акцент я делаю на преподавание Торы для всех желающих. Но у меня, в том числе, уходит много сил на преодоления каких-то конфликтов и разногласий. То есть современный раввин - это еще и психолог, конечно. Людям еще очень важно, чтобы кто-то их выслушал, даже если он не может сейчас помочь.